Рогожкин не то взревел, не то всхлипнул. Все-таки не такое уж он и дерьмо. Хороший, можно сказать, человек… Ну пил ну, орал на подчиненных - делов-то! И за что ему такие муки? За что из него шпиона делают?
Треснул своим громадным кулачищем по бедру так, что слезы брызнули из глаз, утер их торопливо рукавом, трубно потянул носом, встал и пошел к двери, а от нее к окну. Потом обратно к двери. И снова к окну. Это был Большой прогулочный проспект между двумя кроватями. Но вдвоем на нем не разминешься.
– Это все лейтенантишка этот, Евсеев фамилия! Ему показатели работы нужны, вот он и старается, валит все на меня, сволочь! Ни в жисть я им не докажу, что не верблюд!
– Докажете, голубчик, докажете,- ласково подбодрил Иван Петрович.- Правда, она всегда себе дорогу проложит… Вот вы говорили, что памятник этот ремонтировали в семьдесят втором. А кто это делал? Не могли они подложить? А вы в этом ремонте участвовали? Вы хорошо вспоминайте!
Рогожкин резко остановился, будто натолкнулся на прозрачную стену.
– Да мы все участвовали! Кто от дежурства свободен, того и посылали. Я, например, леса сбивал вокруг статуи. Тогда нельзя было прилюдно с вождя голову снимать, мы вокруг деревянную беседку сделали, с площадкой - и работать удобно. Остряки еще шутили: «Мол, Ленин в шалаше!»
– И правда смешно, ха-ха! Полковник мрачно посмотрел на соседа.